БКИ МОСКВА
События

Поздравляем победителей!

28.05.2026

В день памяти Пенчо Славейкова, мы подводим итоги Четвертого открытого конкурса перевода художественного текста с болгарского на русский язык. Организованный Болгарским культурным институтом в Москве, конкурс в этом году поддержало одно из крупнейших российских издательств NoAge.

Любой желающий непрофессиональный или начинающий переводчик мог выбрать один из двух отрывков в прозе и/или одно из двух стихотворений из книги-мистерии "На Острове блаженных" болгарского поэта, мыслителя и литературного критика Пенчо Славейкова (1866–1912).

Всего было получено 36 работ от 29-ти авторов из различных регионов России, а еще из Болгарии, Сербии и Швейцарии. Среди участников конкурса - люди разных возрастов и профессий: научные сотрудники и вузовские преподаватели, юристы, менеджеры, предприниматели, врачи, библиотекари и, конечно, студенты.

Профессиональное жюри, в состав которого в этом году вошли поэтессы Галина Климова и Надежда Кондакова, преподаватели болгарского языка и переводчики Антонина Тверицкая и Дмитрий Лучаев, а так же директор Болгарского культурного института в Москве Виктор Бойчев, выбрало победителей в двух номинациях: «Поэзия» и «Проза».

Лучший перевод стихотворения «Гимн», по мнению экспертов, у Евгении Зиминой из Костромы, а стихотворение «Отец мой» лучше других перевела Марина Челаукина из Чебоксар.

В номинации «Проза» 3-е место разделили сразу два переводчика: Валерия Майер из Волгограда и Вероника Ревенко из Москвы. 2-е место жюри присудило Владиславу Сингуру из Софии. 1-е место у Екатерины Ламбевой из Велико Тырново. Ниже вы найдете их тексты.

Всем победителям будут направлены по электронной почте дипломы конкурса, а от издательства NoAge – подарок: роман болгарской писательницы Йоанны Элми в переводе Антонины Тверицкой.

Дипломами финалистов конкурса будут отмечены работы Елены Вельчевой из Мелитополя и Фаины Сингур из Санкт-Галлена. Остальные участники конкурса получат грамоты.

А теперь надо сказать о победителе в номинации "Выбор читателей". По мнению подписчиков Болгарского культурного института в сети ВК, лучший поэтический перевод у Константина Сингура – стихотворение «Отец мой». Константин получает диплом конкурса и сертификат на 10% скидку на обучение на курсах болгарского языка в осеннем семестре 2026 г. Подарком он сможет воспользоваться сам или передать кому-то из близких.

Поздравляем всех победителей и участников конкурса!
Благодарим экспертов за столь сложную и кропотливую работу!

****

Перевод Валерии Майер: 

Не мните, будто учитель, владеющий лишь азбукой своей науки да с одним-двумя педагогическими фокусами, представляет собой существо культурное и способное что-либо значить в духовной жизни. Высшее, на что способен учитель, ограничивается ролью погонщика буйволов: гонит он их, но, если буйволы-то тянут впереди, а ведет телегу отец, то есть тот, чья обязанность: знать, куда и зачем она направляется. Учитель обучает грамоте, и если с этой грамоты ступить на путь культуры, то едва-едва доберешься до внешних ворот… У нас учитель еще не утвердил своего значения в школе, оттого и лезет так нагло в жизнь. Взгляните на культурных балканских государственных деятелей, - восклицает автор. Пока они еще возрождались, то есть учились грамоте, учителя были им чрезвычайно полезны; жизнь имела единую цель, и в силу этой единой цели они имели в ней значение; цель достигнута, и ныне эти ополченцы культуры стали бесполезны, ныне, когда жизнь уже не имеет одной цели, когда она уже не одноглавый пес, а тысячеглавая гидра. Значение их в таких государствах, как Германия, Франция, Англия, ограничивается школьным порогом: там учитель, по сути, лишь учитель, и не более; его задача - обучать детвору да поставлять материал для педагогических журналов. Учитель, безусловно, существо полезное, но лишь для низшей культуры, пригодной для обыденной жизни, а не для Созидательницы и Революционерки жизни, ради которой так называемые «бесполезные» существа в тысячи раз полезнее: беспокойные натуры, бродячие духи, борцы, безумцы, те, что ставят точку не там, где следует, и меняют смысл жизни!


Перевод Вероники Ревенко:

Не воображайте, будто учитель со всей азбукой своей науки и парой-тройкой педагогических фокусов — существо культурное, и может что-то значить в духовной жизни. Максимум, кем может быть такой учитель, — это пастушок, погоняющий буйволов, да и то при условии, что впереди этих буйволов тянет и ведет отец, то есть тот, чья забота — знать, куда и зачем катится телега. Учитель учит грамоте, но если с грамотности путь к культуре только начинается, то доходит он лишь до её внешних ворот... Учитель у нас ещё не завоевал авторитета в школе, потому так беспардонно лезет в жизнь.

Посмотрите на просвещенных балканских государственных мужей, — восклицает автор, — пока они еще только возрождались, то есть учились грамоте, учителя были им чрезвычайно полезны. У жизни была одна цель, и благодаря этой цели они имели значение Цель была достигнута — и эти «ополченцы культуры» стали теперь бесполезны; теперь, когда у жизни уже не одна-единственная цель, когда она уже не одноголовый пёс, а многоголовая гидра. Их значение в таких государствах, как Германия, Франция или Англия, обрывается на пороге школы: там учитель остается учителем и ничем более — его дело учить детишек и поставлять материал для педагогических журналов. Учитель — существо полезное, но для культуры низшей, нужной для обыденной жизни, а не для той культуры, что творит и совершает в жизни революции — для которой так называемые «бесполезные существа» в тысячи раз полезнее: беспокойные натуры, мятежные духи, борцы, безумцы, что ставят точку не в том месте и меняют сам смысл бытия!
 

Перевод Владислава Сингура: 

Язык Иво Доли тяжел, как тяжелы сочащиеся медом соты, только что извлеченные из улья. Язык его полон меда мысли и, может быть, поэтому так ненавистен филологам, которые, подобно навозным мухам, стремятся исследовать только то, что находится под хвостом мысли. Их ненависть к поэту и его языку — ему отплата, и точно по счету. Но и сам Иво Доля не сидит сложа руки. И он ненавидит до крайности, а часто и сверх того. В одном из его памфлетов о языке сказано: «Языковеды — это языкоеды. Их идеал — грамматика и словарь. Они еще не знают, что грамматика есть у всякого, кто имеет голову на плечах. Словарь — это гроб для бренных останков языка, а грамматика — погребальные обряды на его похоронах! Не один такой великий могильщик языка мне известен. Что говорят их имена и деяния культурному человеку, его разуму? Говорят ли они хоть миллионную долю того, что могут сказать имена Гомера, Данте, Шекспира? Настоящим языковедом может считаться только тот, кто, отрекшись от своего дела, подобно Ницше, чей гений воскрес тогда, когда в нем умер языковед, возненавидит то, что прежде любил. По роду деятельности филолог должен листать и перелистывать книги — перебирать страницы. Он должен много читать, у него не остается времени на то, чтобы размышлять: поэтому филолог мало думает и много пересказывает — голова его подобна худому мешку, из которого понемногу, зернышко за зернышком, сыплется пшеница — и так, пока не опустеет совсем». Но сама ненависть Доли к филологам коренится в другом. Он не готов мириться с притязаниями филолога, наблюдателя и исследователя языка, на то, чтобы совать свой нос и в те сферы, где лишь творцы являются хозяевами. И Доля прав — как здесь, так и тогда, когда он защищает право творцов быть диктаторами и тиранами в делах, касающихся языка — право, которое порождает часто незаконные, но прекрасные детища, ибо они — плоды силы и любви.


Перевод Екатерины Ламбевой:

Тяжелый язык Иво Доли можно сравнить с тяжелыми медовыми сотами, вынутыми только что из улья. Язык, пропитанный медом мысли, и, может быть поэтому столь ненавистный филологами, которые как назойливые мухи, так и норовят исследовать только то, что находиться у мысли под хвостом.  Их ненависть к поэту и его языку – своего рода расплата, да еще и записанная в счетную книгу. Но и Иво Доля не стоит сложа руки. И он ненавидит, часто доходит до крайности, а нередко даже переходит все границы. В одном памфлете о языке он говорит: «Языковеды – по сути своей, языкоеды. Идеалом для них является грамматика и словарь. Они еще не знают, что грамматикой владеет каждый, чья голова не пуста. Словарь – это гроб для смертных останков языка, а грамматика – погребальные церемонии при его кончине! Великих могильщиков языка я знаю немало. Что говорят культурному человеку и его разуму их дела и имена? Скажут ли они хоть миллионную часть того, что нам говорят имена Гомера, Данте, Шекспира? Истинным языковедом может быть лишь тот, кто отречется от языковедения и, подобно Ницше – чей гений воскрес тогда, когда умер филолог в нем – возненавидит то, что прежде любил. По своей природе, филолог должен листать и перелистывать книги – и избавлять их от паразитов. Он должен много читать, и времени на раздумья не остается: оттого филолог мало думает и много излагает – его голова подобна четверику, сквозь трещины которого пшеница зернышко по зернышку просыпается и разлетается – и голова остается пустой». Но, собственно говоря, ненависть Доли к филологам коренится в другом. Он не может примириться с поползновениями филолога – этого наблюдателя и исследователя жизни языка – пытающегося совать свой нос туда, где властвовать вольны лишь творцы. И Доля прав и в этом, и когда отстаивает право творцов быть диктаторами и насильниками в языке – единственное право, которое рождает зачастую незаконные, но прекрасные плоды, ибо это – детища силы и любви.


Оригинальные тексты - читайте здесь